Сергей Круглов, поэт, православный священник, родился в 1966 году в Сибири, живёт в г. Минусинске Красноярского края. Автор трёх десятков книг стихов и прозы («Переписчик», «День Филонова», «Ангел недостоинства», «Царица Суббота», «Стенгазета», «Про о. Филофила» и других), стихи Круглова выходили в свет в различных антологиях, альманахах и периодических изданиях как в России, так и за рубежом в переводах на итальянский, немецкий, английский, французский, польский, словацкий, венгерский языки. Лауреат премии Андрея Белого (2008). В 2013-2016 годах — автор и ведущий программы «Поэзия. Движение слов» на «Радио Культура», посвященной современной русской поэзии, в течение ряда лет — колумнист ряда православных интернет-изданий.
Редактор публикации — Александр Правиков
День кота
ДЕВЯТИНЫ
Девять дней как помер кот.
В жаре мреет огород.
Вдруг о полдне — туча! Клубится, катИт!
Ярятся глазищи! Гром воркотит!
Кот ушёл по радуге — вернулся по граду!
Выбило викторию — ну, нет и не надо.
Помидоры льдинами пасынковало.
Ливнем кудрь морковную в грядку вжало.
Выхлестало стёкла хвостом в беседке.
Закогтило яблоню, обломало ветки.
Окоём до прясла взмочен, взрыт, помечен, —
Чужим дескать котам тут делать нечего.
Боже ж Боже ж наш! Мы ж Тебя просили,
Мы Тебя просили, слёзно молили:
Следи за дверью небесного балкона —
От греха подальше, он тать, он гулёна!
Боже ж наш: «О Аз!.. С этими детьми!..
Кого поставлю следить за дверьми?
Флор да Лавр — колхозники, по кОням, по коровам,
Нет у нас святого по делам котовым…»
Сидит, листает святцы, думает в очки.
Кот у ног свернулся, прижмурил зрачки,
Сквозь драное облако — солнышко в весь мир,
Да лазурь, промытая ливнем, мррррр.
ДЕНЬ КОТА
+
Предутреннее.
За окном темнее, чем ночью.
Видя тьму, ёжится человек, охватывает сиро
самого себя за плечи: он
приговорен к грядущему дню, его суете.
Неотвратимым затвором щёлкает чайник.
Кот бесшумно возникает рядом,
расширенными глазами тоже уставляется на тьму,
как часовой — на знамя своей части.
Думает о неимоверном: кот
всегда о нём думает,
на что бы ни смотрел.
+
Домашние животные реагируют на интонацию.
Кот — реагирует на смысл
слов ли, молчания.
Человек пьёт свой чай, поглядывает на кота.
Кот, крепко смежив веки, поглядывает на человека.
Человек следит за своим базаром: мало ли.
Человек осторожен: кто его знает,
этот смысл, на который среагирует/
не среагирует кот.
+
Человек читает утреннее правило,
взирая горЕ на полочку с иконками и свечкой.
Кот в это время
усаживается перед ним на табурете
и взирает горЕ на человека.
У каждого — свое правило и свой иконостас.
+
В этом мире у кота есть дно:
это проплешина среди корма, основание миски.
В том мире у кота нет дна:
тоннель падения бесконечен.
Так и у человека: в мире, в котором есть дно,
всегда остается надежда.
КОГДА ТЫ БУДЕШЬ УЧИТЬСЯ РИСОВАТЬ КОТИКА
Коту Стёпе
+
Главное в котиках — правильно
нарисовать грудь.
Широкую грудь, которой они
в соцсетях нас заслоняли отважно
от срачей и стукачей,
от злобы дня сего, от пустот,
от моей и твоей ненадежды,
от нетерпения и немилосердья.
+
Я тоже, когда был маленький,
из коробки карандашей сразу выбрасывал белый,
как бесполезный. А ты не выбрасывай, мальчик.
Видишь, какой этот котик? Нарисуй его белым.
Когда, в пылании крови и ярости,
ты сожмёшь томагавк за землю предков,
ты сможешь крикнуть ему в лицо:
«Бледнолицая собака!»
А когда в зелёном небе сиреневая звезда
понесёт вас легко, как перья,
над Великими Озёрами, над вечной прохладой,
ты сможешь шепнуть: «Мой бледнолицый брат!»
+
Ты ведь любишь наши будни?
И я люблю наши будни.
Какое слово — «будни». Вполне подходит
для клички котика, верно? Эй, кис-кис, Будни!
Нарисуй котика Будни
вот этим мягким кофейным карандашом:
он ведь всегда с любопытством суёт свой нос
в джезву, когда ты по утрам варишь кофе,
и в недоумении чихает, а ты ему объясняешь,
что не всё то бесполезно, что несъедобно пахнет,
и что, как сказал поэт, «обезьяна
взяла палку и сделалась человеком,
а человек взял сигарету и сделался поэтом»,
а к сигарете — непременно взял кофе,
как рассказал нам ещё один поэт, блистательно будничный,
в своём старом фильме.
+
Какое сложное название у этой болезни.
День за днём, ночь за ночью
Она растворяет в стакане
Все твои цвета, мальчик.
Но твой нарисованный котик — видишь? —
Всегда останется ярким.
Положи на него руку.
Послушай его мурчанье.
Что он говорит? Что жизнь —
такая небольшая уютная коробка
с надписью «набор 120 цветов»,
а смерть — немного ржавая, но острая
точилка для карандашей.
ДИАГНОЗ, ПЕРЕВОД С КОШАЧЬЕГО ЯЗЫКА
Котам: Себастьяну, Веснушке и Стёпе, и другим переводчикам
В церковной ограде — октябрь. Палые листья
жмутся потерянно, сиро,
словно в посмертье вдогон епитимья им брошена,
к краю забора. Вот и метла.
Старый монах сказал мне сурово: «Кошек
на святой территории нельзя разводить! У каждой —
на языке двенадцать болезней!»
Монах — на то и монах.
Монос, заматоревший
самодостаточно.
А вас у меня —
трое. Значит, всего — тридцать шесть
болезней на языках.
Симптомы известны: холод, лысою шерстью наружу,
в котором ничем не согреться,
жар воспалённый, который ничем не залить,
изгага несытая, сколько ни съешь, и тошненье,
и помойные тонкости вкуса не радуют боле,
шевеленье прилогов-глистов, туга и забота,
и — пустота.
И спасенье в одном:
в Имени, в имени, — о позови!
Позови и найди, тень мою вычти из фона
и сопричти! Чуешь ли, мимо спеша:
то ли в осени я умираю средь плоского серого мира,
то ли мир, как октябрь, умирает во мне и проходит, и се —
минет навек
сумерком, дымом, рахитом, летучею чумкой,
ничем, что ничтожит!
Много симптомов, а если с кошачьего на человечий
перевести, только и сыщешь: «любовь».
* * *
Вот думаю — за какой грех
кошкам было речено:
«И к человеку твоему влечение твое».
Какое совокупленье, битву
пространств сущего
пресекают они, вопя у дверей
в пять утра.
Габровцы советовали: кошке
надо обрубить хвост, чтобы,
проникая в дом,
быстрее входила и меньше тепла выпускала.
Думаю: наоборот.
Чем дольше кошка входит
в твой дом — тем милосерднее, вероятнее
твоя возможность, данная тебе свыше,
продумать ответ на Суде.
Воспользуйся ею.
Воспользуйся всей длиной
данной тебе Богом кошки.
КЛЮЧ
Собрат и сослужитель, коего два года не видел,
Младший по хиротонии, вчера нагрянул
В гости из глухого своего районного прихода
И задал задачу: что делать, отче? —
Случай из похоронной
Практики, и нет прецедента
Ни в одной из редакций Типикона! —
Вот, покойника мы отпели,
Похороны прошли по высшему разряду,
Полированный гроб, шёлк и всё такое,
Вместо старомодных гвоздей — замок латунный,
И глухой засыпали землёю, —
А ключ от замка остался.
Родные покойного в панике, спать не могут:
Что делать с ключом?
Глубокомысленно хмыкнул в ответ: что же,
Никто и ничто на свете
Не исчезает бесследно!
Что бы мы ни похоронили —
Ключ всегда остаётся
По эту сторону. Однако,
Моралите сыт не будешь; прошу к столу, брате!..
И судили мы с ним, и рядили,
Засиделись допоздна, думали так и этак
(Матушка давно детей уложила
И сама, осовев, удалилась,
А на её место,
Втиснувшись потёртым бархатным боком, ночь уселась),
Четвёртый литр портвейна у нас на исходе,
И говорили, перебивая, вслух и молча,
Иногда западая неверными стопами
В боковые проходы лабиринта ночи,
И пели там со слезой песни, и пересказали
Все приходские анекдоты,
И возвращались снова
К исходному месту встречи: ключ,
Ключ!
А под утро,
Когда подпушь совы, тронувшейся к месту спячки,
Мягко, серо укутала заоконье,
Кот мой Лукас на стол вспрыгнул.
Выгнулся, прокатил опаловую волну по передним-
Хребту-задним лапам,
Кот непростой, пожилой, облый,
Не раз обозначенный в текстах
Как кот-семиот, ре-баюн, хакер
Сырных кодов, замысловатых
Петель мышьих гиперссылок,
Коего, не будь он Лукас, достоило бы назвать «Умберто»,
Снисходительно осенил нас мерцаньем,
Тронул лапой
Ключ. И ключ сдвинулся с места.
И мы, дико
Глянув друг на друга воспалёнными очами,
Не сговариваясь, перекрестились
(«Твое преподобие, ёлки-палки!..»)
И вздрогнули: нарратив жив.
ТО БАРСИК БЫЛ
Три мудреца рассуждали о человеке.
«Человек подобен цветущему розовому кусту,
В который положили дохлую кошку», — сказал первый.
«Куст из-за того цвести не перестанет», — ответил второй.
«Но вонь дохлой кошки, смешавшись
С ароматом цветущих роз, создаст поистине
Инфернальное злоухание», — заметил первый.
Третий — третий
Присел на корточки над дохлою кошкой
И думал: «Как же ее звали? Может, Дымка?
Может, изо всех сил своих девяти жизней
Она демонстрировала хозяину,
Что ее небольшая приязнь — независима, незаметна,
Но всегда рядом? А может,
То была не Дымка, а, скажем, Барсик?
Да, совершенно определённо, нераздельно и неслиянно,
То Барсик был».
КОТЫ СПОСОБНЫ ВИДЕТЬ И ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ РЕАЛЬНОСТИ
Жизнь во время конца света
Не кончается, но меняется в качестве:
Все доделывают свои дела
По-прежнему добротно, разве что немного быстрее.
Кот убедил меня в этом:
Когда очередная взрывная волна снесла две трети
Города, одиноко сидящего, некогда многолюдного,
Он застыл, подняв ввысь ногу,
Склонив главу, язык к бубенцам простерши,
Но всего на секунду — в это время
Он увидел боковым зреньем,
Что битлы по-прежнему переходят Эбби-Роуд
Легко и уверенно,
Правда, чуть-чуть не дождавшись зелёного света, —
И продолжил работу.
Аудио: Сергей Круглов читает стихотворение «Коты способны видеть и параллельные реальности»
* * *
Коту Лукасу
Детство; лёжа ниц на диване,
Наскоками пясти дразнишь котенка.
Вся в паутинной рванине рука пубертата.
Смех до надсады.
Котёнок! Эти
Из орбит, каления белого, зенки зияющие!
Утлый хребет, остервенелым выгнут ершом!
Сплетенье, заплетенье на месте лапчонок,
Дрожащих струнами ярости!
Уши в черепок вжаты, обмылок хвоста
Хлещет в бока! вот бросится.
Спокойся, тварный, престань! Солнце садится,
Вечереют тихие тени;
Прыганья, дранья свои отставь и смирися! ведь вот уже ныне
Будешь со мною в раю.
Встать бы с дивана мне, жизнь, опомниться, —
Лень.
Длится, поемый обиходом поскору, труда ради бденного,
В составе вечеренки памяти
Лежален, глас тойже.
СНЕГ. НЕСЯ КОТА НА ПОСЛЕДНИЙ УКОЛ
Мир был такой огромный! Но меркнет.
Но нет, не так:
Мир меркнет. Но он такой огромный!
Кот, проживший жизнь в квартире,
Впервые путешествует по миру.
Впервые поражённо понимает,
Зачем хозяин так упорно
Жёг свет ночами, раздвигал границы,
Шуршал бумагой, переставлял слова:
Чтоб безграничность утвердить в снегу.
Впервые знает кот, зачем глаза,
Затем, чтоб снег вмещать, и свет, и снова
Снег, свет, слова, ворону на свету.
Переноска качается.
Снег не кончается.
НЕВИДИМЫЕ СОБАКИ И КОШКИ
Утром, едва рассвело,
На улицы города вышли старики, девушки
И дети. У одних
На руках была невидимая кошка,
Рядом с другими — невидимая собака.
У какого-то мальчика в руках —
Невидимый то ли террариум, то ли клетка,
В утренних тенях не разобрать.
Они шли и шли к рассвету,
Разговаривая, поглаживая,
Мурча, щебеча, молча,
И множились. Перед ними
Двигалась в радуге влаги
Большая, гулкая,
Оранжевая и лазоревая
Поливальная машина.
Глядя на них, кто-то
«Это травма!» — шептал скорбно,
«Это апокатастасис!» — говорил учёно,
Кто-то молча мелко крестился,
Кто-то плакал без слёз,
Кто-то улыбался,
Счастливо, по-дурацки.
Ну что, откроем дверь, выйдем?
Не бойся, брось эту сбрую:
Радиация одиночества
Тучей, вот, поднялась над городом
И исчезает.
Всё, уже не фонит: чувствуешь,
Как твоё гейгеровское сердечко
Перестаёт щёлкать.
